Я не сказала ему, что люблю его, в тот день. Я уже шесть лет думаю о том, что не сказала. Видите ли, мы очень часто повторяли эти слова — они не то чтобы вмещали все то, что мы хотели сказать, но ничего точнее не было. А в тот день — нет, не говорила. Он уверял меня, что война закончилась и мне незачем о нем переживать. Под войной подразумевалась Дебальцевская операция и, как выяснилось, она не закончилась.
Так вот, я не говорила ему, что люблю его. На следующий день я увидела, что он был в сети только накануне. Выпила кофе, съездила в автошколу, разогрела замороженную лазанью, отправила: «Я начинаю необъяснимо волноваться, когда ты пропадаешь». Потом брякнуло сообщение: мне писал незнакомый человек, который сообщал, что Алексей Журавлев погиб и просил в этом случае дать мне знать.
Я не знала, что делать в таком случае, поэтому я упала на пол и заорала. У меня была обычная жизнь, нормальная жизнь, и я не умела справиться с чем-то подобным. Ну то есть, как это: вот он был, живой, смешной и теплый, и мы были безумно влюблены, и уверены, что это и есть «до гроба», а теперь его нет. Наверное, именно в тот момент меня спасло допущение, что это может быть какой-то невероятной провокацией, коварным планом, чтобы заманить меня в украинский плен.
Я решила, что поеду в Луганск, выясню все лично, а если это правда, то, конечно, умру, что тут делать еще. Я взяла билет на поезд, опоздала на него; бывший муж взял мне другой билет, на самолет до Ростова. Когда я прилетела, было яркое солнце, а когда автобус доехал до луганской границы, полетел снег. Я увидела людей в военной форме и заплакала.
Не то что бы я собиралась бросать все и переезжать к нему в Луганск. Мы думали, что война закончится, и он обоснуется со мной в Петербурге. Но, в принципе, я не исключала того, что она затянется, и тогда я переберусь в Луганск, хотя, конечно, этот вариант нравился меньше. В общем, я впервые увидела людей в военной форме, и почему-то мне стало совсем нестерпимо. Мы ехали через бесконечную степь, а я думала: ведь нас могут обстрелять, правда, могут? Незадолго до этого снаряд как раз прилетел в маршрутку возле города Волноваха, и я просила: Господи, пусть что-нибудь случится, пусть я не доеду, пусть я не увижу его мертвым. Я не думала о других; горе максимально эгоистично.
Я вышла на луганском автовокзале, и там меня уже ждали хмурые офицеры в камуфляже «флора», я увидела их и поняла, что это никакой не хитрый план, что моего Журавлева действительно больше нет. Они повели меня к лейтенанту Жене, он принял на себя командование батареей после Лешкиной гибели. Это был частный дом прямо в центре Луганска. Они вливали в меня коньяк, рассказывали, как Лешкина батарея — тогда он еще был не капитаном, а необстрелянным вычислителем — держала оборону в районе поселка Металлист летом 2014 года. Я плакала и смеялась, и гордилась им, и было совершенно понятно, что дальше жить не получится.
Мне было очень страшно, что я покончу с собой, а ад существует, и поэтому я разминусь с Лешкой после смерти. Сначала я решила пойти воевать в его батарею, потом встретила человека, который сказал мне, что я неплохой журналист, а вот какой артиллерист из меня получится — вопрос. «Да и вообще, — добавил он, — По Минску-2 артиллерию отводят от фронта, военкором у тебя шанс погибнуть реально выше». Это был аргумент. Я на тот момент уже два года как не работала журналистом и не собиралась возвращаться в профессию. Но после этого устроилась на первый попавшийся сайт, раздарила вещи и уехала в Луганск через три недели после того, как впервые увидела его на Лешкиных похоронах. Так я стала военным корреспондентом.
Забыла сказать: когда это все произошло, нам с ним было по двадцать шесть лет. До сих пор не знаю, много это или мало.
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
В дальнейшем планирую публиковать отрывки из книги в тг-канале. Стоит это делать, как вы думаете?
